Драматург Алексей Николаевич Арбузов предпочитал сочинять «сказки» в те времена, когда говорить правду прямо было небезопасно. Однако его эзопов язык был понятен каждому, а пьесы ставились по всей стране. Более 30 лет назад театральную публику покорили «Сказки старого Арбата» в постановке Анатолия Эфроса. Он не боялся быть сентиментальным и знал секрет той глубины наивности театрального действия, что проникает в самое сердце. Его пьесы - «Таня», «Иркутская история», «Мой бедный Марат», «Сказки старого Арбата» - приподняты над бытом и окутаны поэзией. «Театр должен быть простодушен!» - восклицал он в порыве вдохновения.- «Он должен исторгать восторг у зрителя!»…

К 100-летия русского драматурга телеканал «Культура» показал художественную ленту Эры Савельевой и Татьяны Березанцевой по пьесе Алексея Арбузова «Старомодная комедия» (31 мая в 14:50), а также телевизионную программу «Арбузов. Сказки и быль» (31 мая в 16:20).

Режиссер Адольф Шапиро об Алексее Арбузове:
Алексей Николаевич ведь не реалист, он не пишет жизнь, он ее сочиняет. Вообще ведь всегда, когда ставишь спектакли, а драматург пишет пьесу, надо задаться главным вопросом - мы отражаем жизнь или сочиняем ее? Он сочинял жизнь. Конечно, литературное сочинение включает в себя отражение жизни, иначе и быть не может. Но Арбузов был поэт-сказочник. Он писал чудаковатых людей, обладающих, как и он, фантастическим отношением к жизни, чувством жизненного праздника. Он и жизнь свою конструировал очень умело и сознательно, так же как конструировал он свои пьесы: нежно присоединяя слово к слову, как бы давая зрителю возможность поверить в чудеса. Он вообще верил в чудеса. Мне кажется, очень важным, что он представлял в театре не литературу, а сам театр. Может быть, потому что сам был режиссером, может быть, потому что участвовал в организации своей знаменитой студии вместе с Валентином Плучеком, но он был Человек Театра. (Валентин Плучек и драматург Алексей Арбузов после закрытия ТИМа создали свою студию. Актеры студии сами создавали свои роли, становились коллективными авторами пьес. Незадолго до начала войны арбузовская студия была признана официально и обрела права профессионального театра. – Прим. Ред.) Поэтому наши отношения с Арбузовым вышли за принятые рамки отношения режиссера и драматурга. Он стал членом нашего коллектива – принимал участие во всей работе театра, ему было интересно все, это касалось не только его пьес. Я их много поставил, и каждый раз это было празднично, интересно, весело.

Познакомились мы довольно странным образом. Впрочем, до того как мы познакомились, еще в детстве, когда мои родители приходили из очередного похода в театр, я очень часто слышал такой диалог между матерью и отцом, - ну как спектакль тебе? - Хорошо, но не "Таня", т.е. "Таня" была любимой пьесой поколения моих родителей. И я, конечно, тогда, в детстве, и не представлял, что когда-то встречусь с автором этой загадочной "Тани". А познакомились мы так. Он подписал письмо по-поводу закрытия моей театральной студии, незаконнорожденного дитя 1961-го года. (Адольф Шапиро еще студентом организовал собственный театр-студию, первыми спектаклями которого были «Глеб Космачев» М.Шатрова и «Увидеть вовремя» Л.Зорина. – Прим. Ред.)
Так я узнал Алексея Николаевича поближе что ли. Первой арбузовской пьесой, которую ставил я, был "Мой бедный Марат". Может быть, одна из самых личных реплик, которую Алексей Николаевич вложил в уста своих персонажей, это слова Марата: «Даже за день до смерти не поздно начать жизнь сначала». Вот это ощущение человека, готового строить жизнь заново, до последних дней своей жизни, было необычайно свойственно и самому Арбузову.
Знаете, когда он уже был тяжело болен, он увлекся идеей создания театра, нового театра с филиалами в Ялте и в Риге. Все время рассказывал мне, какой это должен быть театр, что он уже имел разговор с чиновниками из Ялты, что они поддерживают эту идею, и все подталкивал меня, почему я не приступаю к реализации этого дела. Мне даже казалось, что в этом было нечто болезненное. Но нет, он просто верил, как и его Марат, что никогда не поздно начать жить сначала. Он составлял репертуары того будущего театра. Помню, он назвал мне несколько пьес, и в числе их "Власть тьмы". Я сказал: «Алексей Николаевич, но "Власть тьмы" это вроде бы как не ваша пьеса». Он сказал: "Нет, это о любви, это о любви!"
Он присутствовал на репетициях в театре, обожал быть на выпускном периоде. Всегда умолял не выпускать спектакль, пока он... ему нравилось, это даже было не производство, ему было хорошо в театре. Он любил воздух театра, любил артистов, любил сам процесс создания спектакля, поэтому мотался из города в город и смотрел свои пьесы. Я как-то спросил его: «Алексей Николаевич, ну что вы ездите, вам не надоело, вы в шестидесятый раз смотрите в каком-то маленьком городке свою пьесу, зачем это вам»? Он ответил: «вы знаете, я каждый раз удивляюсь, как по-новому произносят реплики».
Вот интересно, когда о нем говоришь, то, как бы не знаешь, о чем раньше говорить: о драматургии или о его личности. Ведь пьесы Алексея Николаевича – это и есть его портрет.
Он воспринимал жизнь комплексно и конструировал каждый свой день. Это ведь замечательно было, когда он рассказывал, как у него завтра будет построен день, он вынимал записную книжку, там у него было все. Там был спектакль, встреча с актерами, футбол, концерт Спивакова, обед и какой-нибудь узбекский кагор, за которым надо обязательно зайти в ближайший магазин, потому что такого вы никогда не пили. Вот какое-то такое комплексное ощущение жизни и желания вкусить прелесть каждой ее минуты.
Когда он был на Рижском взморье, а он там очень часто бывал, приходил смотреть закаты, он говорил, что в Москве невозможно работать. Большинство его пьес, кстати, написано или в Риге или в Ялте. Он и меня приглашал смотреть закат солнца, он упивался этой картиной, как театральным явлением. Он словно впитывал в себя красоту этой минуты, когда последний луч скрывается за горизонтом. И это его ощущение жизни, вкус к жизни, со временем определял все – и стиль его жизни, и ритм его жизни. Знаете, он последние годы сознательно не спал, чтобы не упустить время, поэтому он мчался из города в город, сидел на репетициях, работал над пьесой. Притом, что он был достаточно придирчив к тексту, в нем все равно побеждал человек театра. Например, когда мы ставили "Мой бедный Марат", я проложил между картинами документальные радиотексты. Ведь у него обозначены конкретные дни, в которых происходят картины пьесы, а я решил заглянуть в газеты и посмотреть, что в это время происходило на самом деле. А поскольку действие разыгрывается на протяжении 20 лет, то получилась целая картина жизни страны. И я проложил между сценами радиотексты. Меня очень пугали, что приедет Алексей Николаевич и будет возмущен моим своеволием, а он приехал и сразу все принял.

Однажды я его спросил, а я с ним очень много разговаривал, я вообще любил с ним общаться, потому что его мышление было необычное, иногда специально чудаковатое. Арбузов выстраивал разговор так же, как жизнь выстраивал.

У него были сложные отношения с действительность. Он как бы игнорировал ее, иногда это вызывало раздражение. Я имею в виду реалии советской жизни. Он как-то отстранял их от себя. Ведь, оказывается, можно создать свой театр, театр Арбузова и свою драматургию на долгие годы, в которых не было бы ни одного героя-подлеца. Он не писал подлецов, он писал только о людях, с которыми ему лично было бы интересно поговорить. У него в пьесах просто нет плохих людей. Это удивительно, и это нарушает банальное представление о конфликте в драматургии. Нет, он писал все-таки о конфликте, о конфликте человека с самим собой, а это самый сложный и самый сильный вид драмы. В этом смысле он, конечно, продолжал чеховскую традицию. Кстати, когда ты пытался навести Алексея Николаевича на больные точки времени, он от них отстранялся, было ощущение, что он просто не хочет тратить жизнь на ерунду. Сейчас я об этом говорю в таком благостном тоне, а тогда я был молодым человеком, и меня это иногда раздражало. Вообще в нем многое раздражало и веселило. Его желание всегда красиво одеваться, некоторое пижонство, его словечко «вполне». Мы мучаемся над макетом уже три месяца, а он свое - «вполне». И вообще его вот эта надмирность такая, или подчеркнуто молодцеватая танцующая походка. Только теперь можно оценить, что это был его способ спасения. Он создал себе маску, которая помогала ему, как я понимаю теперь, спрятать свое лицо от окружающих и приоткрывать его только в драматургии через пьесы.

версия для печати

форумы